Франсуаза Саган - "Здравствуй, грусть" (1954)

   С французской литературой у меня издавна как-то не складывается: до сих пор не могу простить Мопассану его беспросветную и безрадостную «Жизнь». Мне кажется, все дело в несовместимости темпераментов и воспитания: моего с французским. Вот и на этот раз, подстрекаемая феминистскими настроениями восьмого марта я остановила свой выбор на новелле Франсуазы Саган «Здравствуй, грусть» (соблазнившись в первую очередь её краткостью), за что и поплатилась. Сразу оговорюсь, что в моём небинарном мире понятия «совсем не понравилось» и «очень понравилось» в принципе практически отсутствуют, а уж в случае французских авторов и подавно. Поэтому сейчас я хочу обсудить наиболее ярко поразившие меня моменты.

   Повествование ведется от лица семнадцатилетней девушки Сесиль, проживающей с отцом (Реймон) и его бесконечно меняющимися пассиями и привыкшей вести достаточно богемный образ жизни. Сесиль – натура беззаботная и легкомысленная, причем не столь в силу возраста сколько под воздействием такого же безответственного окружения, главным образом в лице своего несерьёзного отца. Втроём с Реймоном и его новой любовницей они отправляются на побережье Средиземного моря на летние каникулы. Вскоре к ним присоединяется давняя подруга покойной матери девушки – Анна, упорядоченная, организованная, волевая и довольно-таки равнодушная сорокалетняя женщина, воплощение всего того, что так чуждо привыкшим к поверхностности светского общества Реймону и Сесили.

«Присутствие Анны придавало вещам определённость, а словам смысл, которые мы с отцом склонны были не замечать. Она придерживалась строгих норм хорошего вкуса и деликатности, и это нельзя было не почувствовать в том, как она внезапно замыкалась в себе, в её оскорбленном молчании, в манере выражаться.»

  Мне кажется, будь Анна немного более сердечной, весёлой или ласковой по отношению к Сесиль, такая замкнутость и строгость манер не казалась бы девушке унизительной, ведь выказывая равнодушие, недовольство, а подчас и презрение к образу жизни Реймона и его окружения, Анна тем самым презирала и саму Сесиль, искренне наслаждавшуюся своей жизнью с отцом. С другой стороны, характер Анны, её бескомпромиссность и сила вызывали уважение и восхищение Сесили. Короче говоря, чувства нашей главной героини к Анне были довольно-таки противоречивыми.

  Сесиль, несмотря на юный возраст, оказалась очень наблюдательной и сообразительной, что в последствие позволило ей с лёгкостью разгадывать мысли и желания своего окружения и манипулировать им. Когда она узнала, что Анна влюблена в её отца и что они собираются пожениться по возвращении в Париж, девушка поняла, что их легкомысленному существованию в скором времени придёт конец, и решила развести влюблённых. Я не хочу вдаваться в подробности сюжета (в конце концов, прочтите наконец книгу, там всего-то сотня страниц); вместо этого я хочу заострить внимание на некоторых деталях.

   Наверное, больше всего меня покоробило отношение «взрослых» – отца и Анны – к семнадцатилетнему подростку Сесили. Реймон в лице дочери нашёл себе сообщницу-наперсницу, которую чуть ли не посвящал в свои любовные похождения. Он никогда не скрывал от дочери истинное положение своих многочисленных «приятельниц» и охотно делился с нею своими взглядами на отношения и верность (всё чепуха, всё условности). Возможно, он был другом своей дочери, но уж точно никак не родителем, готовым взять на себя ответственность за воспитание и формирование жизненных взглядов своего ребёнка. Я сама не родитель, поэтому не берусь утверждать, хорошо это или плохо. В любом случае, именно отец привил Сесили циничный взгляд на любовь и отношения. Анна же относилась к девушке скорее снисходительно («…Анна вообще не желала признавать во мне мыслящее существо.») и даже не пыталась завоевать её доверие ни как будущая мачеха, ни как близкая подруга. Именно надменность и самоуверенность Анны, её дурацкое равнодушие и самомнение стали причиной всего, что случилось потом (Анна, как говорится, сама вырыла себе могилу, ха-ха).    

Сесиль и Реймон в одноимённом фильме (1958)

   Толчком к развитию дальнейших событий послужила сцена в казино. Именно там Сесиль поняла, что между её отцом и Анной что-то происходит: эта парочка сбежала из казино, оставив Сесиль развлекать тогдашнюю любовницу отца (спорим, вы про неё уже забыли, а ведь в начале именно она приехала с Реймоном на море). И когда девушка обнаружила отца и Анну и обвинила их (на мой взгляд совершенно справедливо) в отвратительном пренебрежении к приличиям, Анна влепила ей пощёчину. Тут моему возмущению не было предела: уроды родители сначала взваливают на плечи подростка свою интрижку без каких-либо объяснений, считая её достаточно взрослой, чтобы понять и принять их поведение, а затем лупят девку за то, что она называет вещи своими именами, считая себя в праве таким образом воспитывать ребёнка. Ну кретины же, нет? Вы б уже определились, взрослая она или ребёнок, и относились бы соответственно («…Тебе надо держаться с Анной поласковей, быть терпеливой…» – и это отец говорит семнадцатилетней дочери!).

«…я для них и в самом деле всего только котёнок, маленький преданный зверёк.»

   С чувствами Сесиль никто не собирался всерьёз считаться. Анна (исключительно из чувства долга) решила, что теперь она несёт ответственность за девушку, и очень «грамотно» подошла к материнским обязанностям, начав с того, что запретила девушке видеться с влюблённым в неё парнем (что, разумеется, только ускорило падение Сесили в его пылкие объятия) и заперев её в душной комнате. Анна не считала нужным поговорить, расспросить, установить связь: «Мне надо было, чтобы она […] засыпала меня вопросами, вынудила всё ей рассказать.» Поэтому мне кажется совершенно неудивительным, что Сесиль, несмотря на восхищение красотой и умом Анны, считала её зловредной и опасной для своего собственного счастья, что Сесиль боялась потерять отца и весь их образ жизни, и что Сесиль решила убрать её со своего пути.        

   Несмотря на то, что образ Анны у меня вышел довольно мрачным, она не была плохим человеком. Она знала себе цену (справедливо высокую), и от этого смотрела на большинство людей равнодушно и высокомерно, не считая их достойными своих чувств. Да и Реймона (такого же недостойного), как мне кажется, она полюбила от безысходности, от страха одиночества, от того что ей уже сорок и её красота скоро увянет, от того что с ним весело и у него красивая улыбка. Тем не менее, не считаться с чувствами Сесили было роковой ошибкой, и я не испытываю к Анне никакой жалости, ибо она получила то, что, как говорится, посеяла.

   В заключение хочу добавить несколько комментариев. Во-первых, название новеллы – «Здравствуй, грусть» – отображает чувства Сесили после смерти Анны. Сесиль повзрослела, поняла, насколько легкомысленно она играла судьбами других людей, и от этого в её лёгкой палитре чувств, необременённой до этого самоанализом и самокопанием, появилось новое состояние – грусть (заметьте, всё-таки не отчаяние, не ненависть к себе – она так и не смогла полюбить Анну, хоть и искренне скорбела о её кончине). Во-вторых, скорбь в этом семействе надолго не задержалась: уже через месяц отец закрутил новый роман и жизнь вернулась в прежнюю колею. Мне кажется, это свидетельствует о том, что ни отец, ни Сесиль ввиду лёгкости своего характера просто не способны на то глубокое чувство, которое испытывала высокомерная Анна к Реймону. В-третьих, я не считаю Сесиль злым гением: её коварный план кажется мне логичным следствием поведения Анны и Реймона, её чувства и резоны мне понятны. Более того, ни Сесиль, ни Реймон не кажутся мне неблагодарными сволочами: они в силу своей природы не смогли понять глубину личности Анны (как и Анна неспособна понять их), поэтому по привычке относились к ней так же поверхностно и беззаботно, как и ко всему остальному в своей жизни, что для Анны оказалось губительным.

   И последнее. Саган написала эту новеллу в девятнадцать лет. То, что мы читаем, – не мысли шестидесятилетней прожжённой дамы, выдающей себя за юную девушку и пытающейся вспомнить себя сорок лет назад, а настоящие чувства подростка, поражающие своей точностью и ясностью. Книга для меня оказалась очень relatable, очень близкой и понятной. Мне кажется, что я в 19 лет была намного глупее, намного проще и однозначней.   

Евгений Замятин - "Мы" (1920), часть 2

  Как уже отмечалось в предыдущей части, главной движущей силой, трансформирующей мировосприятие героя, является Любовь. Единое Государство Замятина разобралось с любовью (как с одним из камней преткновения на пути к сильной и умной державе) очень просто: позволив всем трахать того, кого хочется (спасибо, хоть шторы в прозрачных домах в этот момент можно опускать). Таким образом секс по расписанию стал фундаментом счастливой несвободы, главным шагом к обезличенности и эмоциональному бесплодию. «И то самое, что для древних было источником бесчисленных глупейших трагедий, у нас приведено к гармонической, приятно-полезной функции организма так же, как сон, физический труд, прием пищи, дефекация и прочее.» (особенно мне нравятся поставленные в одном ряду секс и дефекация). Представьте себе, что вам не повезло уродиться красавицей – терпеть вам у себя в постели всех горбатых, кривых, толстогубых, лысых, старых (зато никому не обидно, что у одних осинки, а у других апельсинки). Единственный способ не сойти с ума при таком раскладе – забыть о чувствах и терпеливо выполнять свой долг во имя государства. Так обстояли дела и у нашего героя: он состоял в любовном треугольнике и делил одну и ту же девушку О со своим товарищем-поэтом.   

Д-503 не может осознать нерациональное чувство - любовь - и сравнивает его с комплексным числом (квадратный корень от минус единицы), которое он также не понимает

     И вот, Д-503 влюбляется. И не в кого-то там, не в какую-то круглую мягко-розовую О, а в самую что ни на есть I – предводительницу протестующего движения, зреющего в недрах Единого Государства. И тут же бросается во все тяжкие: выпивает и закуривает, прелюбодействует не по расписанию, лжет соседям и коллегам, бывает в неположенных местах в неположенное время. Любовь превращает его в послушного раба, буквально растекающегося у ног I: как любопытно контрастирует эта несвобода с его пониманием счастья. «Неужели все это сумасшествие – любовь, ревность – не только в идиотских древних книжках?» Д-503 разрывает свой любовный треугольник и отказывает «записанной» на него О в сексе. Он прекращает общаться со своим другом на том лишь основании, что тот «записан» на его зазнобу. Любовь делает нашего героя глубоко несчастным – ведь теперь он вынужден лгать, изворачиваться и извиваться, теперь он подозревает каждого встречного в том, что тот подозревает его самого, он всегда лишь на пол шага опережает смертоносную Машину Благодетеля (так он во всяком случае себя чувствует). И, самое интересное, именно болезненное сомнение в ответности его любви заставляет его в конце концов наябедничать Хранителям обо всех тайных замыслах и планах «повстанцев».  

   Любовь пробудила в Д-503 душу. Если раньше все, что происходило вокруг, не затрагивало нашего героя, то теперь каждая клякса на бумаге, каждый порыв ветра, каждая туча проникают в самую глубь и оставляют там свой неизгладимый след: «Но все-таки почему же вдруг душа? Не было, не было – и вдруг…Почему ни у кого нет, а у меня…» Если раньше он говорил, что «жалость знали только древние: нам она смешна», то теперь он и сам испытывает томящую и сковывающую сердце жалость по отношению к влюбленной в него О. В нем копошатся вопросы, которые раньше и в голову бы ему не пришли: «А вдруг он, желтоглазый [зверь за Зеленой Стеной], - в своей нелепой, грязной куче листьев, в своей невычисленной жизни – счастливее нас?» Любовь пробудила в Д-503 фантазию, а убийство фантазии привело к убийству любви. В конце концов, именно любовь открыла для него пьянящее чувство индивидуальности: «…я чувствовал себя над всеми, я был я, отдельное, мир, я перестал быть слагаемым, как всегда, и стал единицей».

   О «Мы» можно было бы сказать еще многое. Интересен образ и философия государства в лице Благодетеля (государство стремится не к власти или прибыли, а к абсолютному счастью, пусть подчас и варварскими методами, забавно оправдываемыми самими жителями). В отличие от того же «Обитаемого острова», мы не видим различия между Хранителями и простыми жителями: они, вероятно, живут так же, как и все остальные люди (тогда как у Стругацких правящая верхушка зомбировала население, но не самих себя). Интересна I и ее понимание счастья («…я не хочу, чтобы за меня хотели другие, а хочу хотеть сама…»). Интересна сперва неприметная О с ее настойчивостью и отчаянной смелостью. Интересен, конечно, и сам протест – ведь Д-503 оказывается не единственным обладателем души.

Образ Благодетеля

  Во мне эта книга, как и многие другие антиутопии, оставляет ощущение безнадежности. Тем не менее, само понятие хэппи-энда тут неприменимо – ведь наш герой на протяжение всей повести пытается вычислить формулу счастья, и вполне возможно, что исход повести прекрасно вписывается в его понимание «хэппи». Мне кажется, автор и сам не уверен, что именно – свобода или несвобода – является ключом к абсолютному счастью. Во всяком случае, я и сама не смогла дать однозначный ответ на этот вопрос. «Мы», по большому счету, книга-предостережение о том, во что превратится мир без любви и фантазии. И хотя это ни в коей мере не рецензия на книгу, я бы очень сильно рекомендовала её к прочтению.