Джордж Оруэлл - "Памяти Каталонии" (1938)

Как часто вы читаете что-то из менее известных книг "классических" авторов? Все мы с вами знаем Сэлинджера за "Над пропастью во ржи", а Шарлотту Бронте за "Джейн Эйр", как будто эти авторы ограничились всего одной знаменитой книгой. А кто из вас читал, или хотя бы слышал о "Выше стропила, плотники" или "Шерли"? Я и сама грешна - я редко действительно слежу за творчеством одного автора, и, как и большинство, знакома с титанами мировой литературы лишь поверхностно. Мне всегда кажется, что книг в мире так много, а времени так мало, что не следует подолгу задерживаться на одном авторе - и я бегу пробовать новые литературные блюда. Сегодня я изменю этой традиции. Не сознательно, конечно - я просто искала, что бы такого почитать перед поездкой в этот регион. Встречайте непопсового Оруэлла и его "Памяти Каталонии".

Я уже не раз признавалась вам, что не люблю знакомиться с биографиями людей искусства. Я была бы куда более счастливым человеком, если бы не знала подробностей жизни Вагнера, Стайн или Пикассо. "Памяти Каталонии", таким образом, является отступлением от ещё одного из моих принципов, поскольку это – автобиографические записки Оруэлла времён испанской гражданской войны. Оруэлл, оказывается, прелюбопытнейший человек, такой себе английский Роберт Джордан, романтик, добровольно отправившийся в самое сердце Каталонии, чтобы поддержать ополчение и помочь революции рабочих (а заодно и пострелять фашистов). В "Памяти Каталонии" автор подробно рассказывает нам о том, каким на самом деле было ополчение – грязным, необразованным, плохо вооружённым и абсолютно неподготовленным. Оруэлл пытается объяснить читателю – в данном случае мне, не интересующейся политикой современной барышне, - разницу между политическими партиями Испании образца 1936 года, что на самом деле довольно скучно (о чём совестливый автор предупреждает нас заранее, предлагая пропустить соответствующие главы; но я так не умею). Куда более интересным являются его нечастые, но поразительно точные комментарии о самой Испании и её жителях.

«Каждый оказавшийся в ополчении иностранец в первые же недели не мог не полюбить испанцев, хотя кое-что в их характере могло взбесить кого угодно. На фронте мое возмущение иногда даже перерастало в ярость. Испанцы преуспевают во многом, но воевать они не умеют. Всех иностранцев одинаково повергает в ужас неэффективность их действий, напрямую связанная с их чудовищной непунктуальностью. Слово, с которым неизбежно сталкивается каждый иностранец, mañana – «завтра» (дословно – «утром»). Если возможно, дело всегда откладывается на завтра. Это уже стало общим местом, даже сами испанцы шутят по этому поводу. В Испании ничего не происходит в назначенный срок – ни прием пищи, ни сражение. Как правило, все откладывается, но иногда – на это, естественно, нельзя положиться – все вдруг происходит раньше, чем нужно.» 

Именно Оруэлла мне стоит благодарить за то, что он своими заметками из такого далёкого прошлого подготовил меня как нельзя лучше к моей поездке в эту солнечную страну – я была морально готова к испанской неспешности, к очередям в ресторанах (несмотря на предварительный заказ столика), к этому самому маньяна. «Памяти Каталонии» не воспринималась мной как описание военных действий, ужасов гражданской войны, политической неразберихи и испорченного телефона новостей о войне (для этого мне когда-то хватило Хемингуэя) – моё внимание привлекали рассказы о людях, городах и улицах. 

«По непонятной причине арагонские крестьяне хорошо обращались с мулами и отвратительно – с осликами. Если ослик упирался и не шел, считалось обычным делом пнуть его в яички.» 

А каждый из вас, кто когда-то побывал в Барселоне, не сможет не узнать знаменитую Саграда Фамилия в следующих строках (и помните, каждый имеет право на собственное мнение…хотя, конечно, Оруэлл не единственный хейтер собора): 

«Впервые за все время пребывания в Барселоне я зашел в собор – образец современной архитектуры и, на мой взгляд, одно из самых безобразных зданий в мире. У него четыре зубчатых шпиля, по форме напоминающие винные бутылки. В отличие от большинства церквей Барселоны этот собор не пострадал во время революции – говорили, его пощадили из-за «художественной ценности». На мой взгляд, анархисты, не взорвав его, продемонстрировали дурной вкус, хотя и вывесили черно-красные флаги на его шпилях.»

В конце моего издания книги находится несколько рассказов и очерков, не связанных с основным произведением. В них Оруэлл рассуждает о литературе тридцатых годов, и, по правде говоря, лично для меня эта часть книги была самой любопытной. Читая его рассуждения о литературе я поняла, что Оруэлла нужно будет почитать ещё. Многие из его мыслей в точности совпадают с моими собственными, хоть и, конечно, являются куда более внятно оформленными (да-да, в этом абзаце я сравниваю себя с Джорджем нашим Оруэллом, вот такая я зазнайка).

«Любое произведение искусства испытывается его способностью жить во времени; совершенно ясно, что многое из написанного с 1910 по 1930 год выжило и будет, видимо, жить дальше. Достаточно вспомнить «Улисса», «Бремя страстей человеческих», большую часть ранних произведений Лоуренса, особенно рассказы, и почти все стихотворения Элиота вплоть до 1930 года. Окажется ли хоть что-то создаваемое сегодня столь же долговечным?»

Подытожим. Все мы знаем Джорджа Оруэлла по его набившим оскомину «1984» и «Скотный двор» - его гиперболизированный животный коммунизм превратился в политическую страшилку для детей, а его Большой Брат и вовсе стал притчей во языцех. «Памяти Каталонии» - нехудожественное произведение, не изобилующее устрашающими образами и антикоммунистической пропагандой - показывает нам другого Оруэлла, романтика и идеалиста. Эта книга – задокументированное свидетельство тех событий, который стали источником взглядов и убеждений, нашедших своё отражение в более поздних книгах автора. Именно там, в Каталонии, он сформировал своё политическое мнение. И да, я по-прежнему избегаю близких знакомств с биографиями авторов – но в этом случае я не испытываю никаких сожалений. Иногда стоит разок изменить своим принципам, остановиться и отдышаться, окунуться в неидеальное и неизвестное, чтобы затем с удвоенной силой продолжить свой бег.

Айн Рэнд - "Атлант расправил плечи" (1957)

Я долго откладывала написание этого обзора – не знала как начать даже размышлять об этом чрезвычайно объёмном и совершенно необыкновенном произведении. Давно такого не было, чтобы книга вносила коррективы в моё мировоззрение – она его не поменяла, нет, но теперь каждый раз, слушая новости, читая статьи или сталкиваясь с гуманистическими призывами социальных сетей, я начинаю сомневаться в правильности когда-то на веру принятых истин. Итак, знакомьтесь – «Атлант расправил плечи» Айн Рэнд. 

«Атлант расправил плечи» повествует об антиутопической разваливающейся Америке, в которой на смену продуктивному капитализму пришёл полный и окончательный коммунизм. Один за другим банкротятся предприятия – дегенеративное правительство в сговоре с лоббистами крупных заводов жёстко ограничивает здоровую конкуренцию и выводит из строя экономику, абсолютно не осознавая собственных действий. Те законы, которые должны бы приносить выгоду хотя бы самим лоббистам, не приносят выгоды никому, разрушая целые индустрии. Правительство из «антимонополистических соображений» разбивает самые эффективные из оставшихся работающих предприятий – эффективные лишь потому, что в этом ненадёжном мире могли положиться на собственные поставки сырья – и раздаёт их части ни на что не годным лизоблюдам и подхалимам чиновников. Один за другим исчезают великие созидатели – промышленники, учёные, судьи, артисты, изобретатели, осознавшие, что в этом новом мире нету места ни для них, ни для их изобретений. Буксует наука – те немногие умы, ещё не сбежавшие из этого хаоса, отказываются смотреть на то, что у них под носом, предпочитают не называть металл металлом, прогресс прогрессом, а солнце солнцем. В этом останавливающемся моторе мира пытаются как-то функционировать оставшиеся промышленные гиганты – Дагни Таггарт (фактически управляющая трансконтинентальной железной дорогой), Хэнк Риарден (изобретший новый металл, дешевле и прочнее повсеместной стали) и Элис Уайатт (нефтедобытчик). И все кругом – рабочие предприятий, торговцы, предприниматели, дамы на светских раутах и даже бомжи – задают один и тот же вопрос: «Кто такой Джон Голт?». 

“There should be a law limiting the sale of any book to ten thousand copies. This would throw the literary market open to new talent, fresh ideas and non-commercial writing. If people were forbidden to buy a million copies of the same piece of trash, they would be forced to buy better books.” 

Сегодня я менее чем когда-либо настроена пересказывать вам сюжет. Я не стану раскрывать никаких деталей, не выдам вам ни малейшего намёка на происходящие события – вы должны погрузиться в них самостоятельно, целиком и полностью, и вынырнуть на поверхность, лишь закрыв 1069-ую страницу (во всяком случае именно столько их было в моём издании книги). Но я просто должна упомянуть о том, почему эта книга настолько сильно на меня повлияла. 

Если вы слышали об Айн Рэнд – значит вы слышали и о её недолгом советском прошлом, о её эмиграции в США, и о её философии – философии объективизма, в которой эгоистически прославляется индивидуум как своя собственная величайшая ценность. Роман «Атлант расправил плечи» - очень философский, в том смысле что рассуждений о морали и смысле человеческого существования там не меньше, чем у Платона. Некоторые критики даже обзывают его романом-пропагандой (наивно считая это определение оскорбительным), и с этим даже можно согласиться, если не забывать, что в любом произведении всегда ярко просвечивают мысли самого автора, как бы он не прятался за спинами собственных персонажей. Любая книга – пропаганда, и качество книги не в последнюю очередь определяет то, что именно она пропагандирует. Айн Рэнд предлагает людям взять ответственность за свою жизнь в собственные руки, предлагает цель и средства к существованию, полному наслаждений и счастья – и такая пропаганда меня вполне устраивает. 

Айн Рэнд, конечно, разошлась не на шутку – один из монологов одного из главных героев занимает не менее пятидесяти страниц. Но в этом монологе – всё яростное бессилие от ужасной, нечеловеческой несправедливости, вся горечь и злость от осознания того, что кто-то другой, зачастую некомпетентный – абсолютно тебе посторонний – распоряжается твоей жизнью и решает, жить тебе или умирать. Мы помним, что писательница пережила (частично) "раскулачивание" и плановую экономику СССР, и отголоски этого опыта грубыми мазками занесены в канву произведения (правительство, пытающееся контролировать экономическую деятельность всей страны, несомненно терпит крах). Достаточно прямолинейная критика вот этого вот заученного с детства «от каждого по способностям, каждому по потребностям» сквозит с каждой страницы. Ведь если вдуматься – кого поощряет, кого награждает, к чему приводит подобная идеология? Почему кто-то, разбогатевший собственным умом, собственным многолетним трудом, собственными способностями или прилежанием, должен делиться с тем, кто неспособен (и не желает) трудиться, учиться, понимать лишь потому, что у этого второго есть такая потребность? Почему незаслуженные призы должны доставаться тем, кто кичится отсутствием способностей, кто выставляет своё бессилие в свете великого достоинства, а способность зарабатывать и получать прибыль как нечто постыдное и низменное? Айн Рэнд жёстко критикует “looters and moochers” – мародёров и попрошаек, ведь и те и другие (одни силой, другие мольбами) берут то, что им не должно причитаться, то, чего они не заработали и не заслужили. «Атлант расправил плечи» обличает губительный романтизм Робина Гуда – кто он такой, чтобы распоряжаться чужим добром, отдавать «нуждающимся» то, что ему самому никогда не принадлежало? 

И да, писательница яро пропагандирует необходимость заслужить – заслужить уважение, заслужить деньги и богатство, заслужить добро и любовь, заслужить милосердие. Ничто не должно даваться просто так. Самые презренные из её персонажей – те, кто требуют у жизни чего-то безвозмездно, которые хотят быть любимыми не за что-то, а ни за что, быть желанными и уважаемыми не благодаря собственным заслугам, а вопреки их отсутствию. 

«It takes no kindness to respect a man who deserves respect – it’s only a payment which he’s earned. To give an unearned respect is the supreme gesture of charity. »

И вот против этого бастует Айн Рэнд, и я вместе с ней! Нельзя любить того, кто этого не заслуживает! Нельзя поощрять праздность, леность, безделье! Нельзя ничего давать тем, кто этого не заработал – трудом, упорством, хотя бы готовностью трудиться по мере сил. Поступая подобным образом, дающий – человек, несомненно, щедрой души – санкционирует дальнейшие просьбы, со временем трансформирующиеся в требования и угрозы. Люди, живущие на милости дающего, превращаются в неблагодарных тиранов, считающих себя уполномоченными требовать, а их требования уполномоченными выполняться. 

Айн Рэнд рассуждает о многом. Её книгу, как мне кажется, часто критикуют (даже мой любимый Джон Оливер делал пятиминутный сюжет о книге под названием “How is this still a thing?”), потому что ошибочно полагают, что Айн Рэнд презирает все социалистические, демократические и гуманистические идеалы. Конечно, аполитичной её книгу назвать никак нельзя – она создаёт коммунистическую антиутопию, в которой намеренно гиперболизирует, доводит чуть ли не до абсурда негативные аспекты крайне-левого социализма, и ратует за чистый кристальный капитализм (ну и, так уж и быть, критика социальной демократии у неё тоже порой проскакивает). Но мне кажется, что вся идея намного шире и глубже, ведь в первую очередь писательница философствует о счастье, о том, что нет ничего достойного в религиозном прославлении бедности и несчастья как гаранта душевной чистоты, о том, что человек должен ценить и любить себя больше, чем кого-либо другого, и жить в первую очередь для себя, как бы это эгоистично не звучало. «Атлант расправил плечи» - гимн справедливости. Быть эгоистом – это не значит быть негодяем. Рациональный эгоист – это тот, кто всегда требует справедливой оплаты своей работы, своих услуг, своей помощи и своих чувств. И только так и может функционировать общество – не отдавая своего задаром и не отнимая чужого забесплатно. 

Мне не хватает слов и мыслей описать всё то, что я пережила с этой книгой. Я читала – и у меня колотилось сердце, краснели щёки, наворачивались злые слёзы – мой организм вполне себе физически реагировал на события в книге, на огромную, устрашающую несправедливость и беспомощность. Я читала и думала: да, деньги – не порок, а заработанное богатство – не повод стыдливо опускать глаза, это всего лишь отражение моей человеческой производительности; да, мои чувства можно купить – можно купить ответными чувствами, любовь любовью, уважение поступками; да, я хочу помогать людям безвозмездно – и получать в уплату благодарность, я хочу платить налоги – и получать в уплату социальные гарантии, чистые улицы и зелёные парки; да, я хочу обладать вещами – но я не хочу грабить и просить милостыни, а хочу заработать. Если вас не отпугнёт объём – прочтите то, что хочет вам сказать Айн Рэнд, не ради неё, не безвозмездно, а ради себя, ради того, чтобы относиться к себе хотя бы чуточку лучше.

Лоис Лоури - "Дающий" (1993)

Раз уж в последнее время я часто обращаюсь к прошлым обзорам и книгам, сегодня не могу не вспомнить свой старый пост о школьной программе по литературе. Там я возмущалась о том, что программа по литературе рассчитана непонятно на кого, и что школьные уроки по литературе не справляются со своей основополагающей задачей – привить любовь к чтению. Сегодня я (не в последний раз) хочу выразить своё возмущение, обнаружив ещё одну замечательную книгу, из которой я, к сожалению, выросла. Это «Дающий» Лоис Лоури. 

«Дающий» рассказывает нам о утопическом мире будущего, в котором царит истинное равенство. Жители коммуны следуют одному и тому же плану с самого рождения: в восемь лет у детей забирают их мягкие игрушки («утешители») и отправляют на «добровольную работу», в девять лет выдают велосипед («символ движения – от детства в Семейной Ячейке к взрослой жизни в коммуне»), а в двенадцать лет происходит главное событие в жизни человека – распределение будущих профессий, основывающееся на способностях и склонностях каждого ребёнка. Экономика коммуны процветает, в ней не существует голода или безработицы. Люди объединяются в Семейные Ячейки (подобранные Старейшинами) ради воспитания здоровых детей – «[…] один женского, один мужского пола» - детей, рождённых Роженицами. По вечерам Ячейки обсуждают, как прошёл их день, а по утрам пересказывают друг другу свои сны. В коммуне нету ни опасностей, ни серьёзных болезней; люди коммуны не знают о животных или насекомых, даже погода – и та всегда солнечная и ласковая. Люди чётко следуют установленным законам, и делают это добровольно – ведь законы и правила этого мира логичные и разумные. 

«Правила такого не было, но привлекать внимание к чертам или особенностям индивидуума, которые сильно отличали его от других, было не принято. Это считалось грубостью.» 

Старые люди, неспособные более к труду, отправляются в Дом Старых, в котором они живут до торжественной церемонии Удаления, после которой удалённые отправляются в Другое Место и никогда не возвращаются в коммуну. Сексуальных отношений в коммуне нету – подростки и взрослые принимают таблетки, подавляющие желание, а Роженицы рожают детей путём искусственного оплодотворения. В коммуне нету тюрьм и преступников – серьёзные нарушители караются Удалением из коммуны. Жители коммуны не чувствуют себя притеснёнными или ущемлёнными в какой бы то мере – никто не указывает им, как думать или чувствовать, никто не следит «тоталитарно» за порядком или соблюдением неважных правил (например, мелкие нарушения никак не наказываются, и многие дети нарушают правила и начинают учить своих младших братьев или сестёр ездить на велосипеде ещё до того, как тем исполнится девять). Они работают в наиболее плодотворных для своих природных склонностей областях, они живут в мире добрых, вежливых и отзывчивых людей. 

Я останавливаюсь очень подробно на описании этого мира специально для того, чтобы вы поняли его отличие от многих знаменитых антиутопий, и не сравнивали его с «1984», «Мы» или молодёжными книгами попроще вроде «Голодных игр». Мир «Дающего» (во всяком случае, именно так я его вижу) – не мрачный ужас тотального контроля, не абсурдный результат подавляющей мысли и чувства диктатуры, а, скорее, наоборот, счастливое общество высокоразвитых существ, не знающих тех проблем, которые терзают наших с вами современников. Единственная беда людей этого мира – отсутствие воспоминаний о прошлом (все эти воспоминания хранит специальный человек), да и ту они не осознают. Поэтому, на мой взгляд, и главная идея книги не в борьбе против системы (хотя, конечно, отголоски присутствуют). Ключом к роману является куда более философский вопрос: что случится с миром, в котором все равны? Каков был бы мир, если бы мы отказались от всех воспоминаний в пользу счастливого безбедного неведения? Насколько это важно, помнить, а значит и чувствовать боль, утрату, грусть и сожаления? Является ли такая жизнь – жизнь без страшных воспоминаний – по-настоящему счастливой, или это слово утрачивает всякий смысл? 

«Дающего» Лоис Лоури читать очень легко. Эта небольшая книга захватывает внимание читателя и не отпускает его до самого конца. Это образцовая детская литература, которая учит детей многим хорошим штукам – смелости, любви, состраданию; учит совершать поступки, если вера в их справедливость непоколебима, учит различать плохое, хорошее и серое между ними. Чему учит детей «Декамерон» Бокаччо, который мне задавали как внеклассное чтение в 8 классе (по-моему, его задавали ещё и моим родителям, и наверняка зададут моим детям – программа не меняется веками)? Почему, почему о действительно хороших детских и юношеских книгах узнаёшь только тогда, когда читать их уже поздновато?

Мартин Сутер - "Small world" (1997)

Сегодня я вкратце расскажу вам о книге, позволившей мне расширить свои географические литературные горизонты (помните литературную карту мира, которую я вам показывала? Так вот, эта книга не оттуда, ха-ха!). Впервые в своей жизни я прочла вообще что-либо родом из Швейцарии, поэтому, к сожалению, не берусь судить, является ли произведение хоть в какой-то мере репрезентативным в отношение швейцарского менталитета. Тем не менее, каким-то неуловимым образом эта книга (во всяком случае её перевод) отличается от английской или американской литературы, читанной мной в огромном количестве. Итак, представляю вам Мартина Сутера и его роман «Small world» (русскоязычный перевод названия романа по какой-то непонятной причине звучит так: «Small world, или я не забыл». Не спрашивайте меня почему. Я категорически с этим не согласна – бред, не несущий никакой смысловой нагрузки. Почему бы не перевести дословно – «Тесен мир»? Вопросы без ответов…). 

«Small world» рассказывает нам историю жизни старого алкоголика Конрада Ланга, который неприкаянно болтается по жизни (как сами-знаете-что в проруби), перебиваясь подработками, с барского плеча подкинутыми ему богатым семейством Кохов. Мы узнаём, что Конрад был сыном служанки Кохов, которого та бросила на произвол судьбы. Добросердечная Эльвира Зенн (в первом замужестве Эльвира Кох) приютила мальчишку, ставшего верным товарищем и напарником её пасынка Томаса Коха. Если Томас шёл в Оксфорд – туда же отправляли и Конрада, если Томас устраивал итальянские каникулы на яхте – там же ютился и Конрад. По сути, Конрад вопреки своей воле очутился в положении послушного сторожевого пса, вынужденного беспрекословно следовать за своим расхлёбанным хозяином. 

Всё, что мы чувствуем к Конраду поначалу – это презрение. Неблагодарный алкоголик, ничего не добившийся в жизни, живущий от подачки к подачке и за счёт работ, любезно предоставляемых ему Кохами (да и те он выполняет хуже чем спустя рукава), не имеющий силы разорвать связи с поддерживающим его семейством, не имеющий способностей и, видимо, желания стать самостоятельным, не гнушающийся попрошайничать у той же Эльвиры – вот каким мы видим Конрада. Мы чувствуем жалость к Кохам – ведь они, связанные узами былой дружбы, не могут бросить барахтающегося в синей луже Ланга, зная, что без их помощи он в два счёта останется на улице. Всё меняется, когда Ланг встречает Розмари и узнаёт об ужасном диагнозе. 

Удивительно, как за столь короткий срок книга умудряется перевернуть представления читателя с ног на голову. Не могу сказать, что я эмоционально привязалась к кому-то из персонажей – вместо этого мы с вами трезво, спокойно, как бы со стороны наблюдаем за разворачивающейся драмой, за той невообразимой несправедливостью, которой оказалась жизнь Конрада Ланга. В этом-то и особенность романа Мартина Сутера – он воспринимается как реальность, а не как литературное произведение. У меня создалось впечатление, что эту историю мне рассказала подруга за чашкой чая, будто бы это всё произошло со знакомым её знакомого. Ты понимаешь, что ничего не чувствуешь по этому поводу сердцем (я ведь его не знала, для меня этот человек – просто идея о человеке), но при этом осознаёшь весь ужас ситуации головой. Простите за сумбур, но именно такие ассоциации навевает мне «Small world». При этом, книга действительно интересна – её читаешь на одном дыхании – и не трагична по духу. С ней не сидишь, как с некоторыми, обливаясь слезами и пытаясь разобраться, где реальность, а где вымысел, и почему мир так несправедлив. Это отличное, лёгкое чтиво на вечер, поэтому если к великим свершениям гениев мировой литературы душа сегодня не лежит – смело беритесь за Сутера.

P.S. Не судите строго, не самый удачный обзор вышел, но что есть то есть. Даже ни одной цитаты не выписала, позорище...По книге, разумеется, есть фильм, но я бы его, наверное, не смотрела. 

Ивлин Во - "Пригоршня праха" (1934)

Сижу и не знаю, как начать. На протяжении последнего месяца я нахожусь в процессе чтения одной огромной (просто-таки монументальнейшей) книги. Проблема моя не только в том, что книга большая, а времени мало, но и в том, что я чересчур чувствительна для подобной литературы – после каждой главы мне нужно отложить книгу, чтобы отдышаться и прийти в себя. Поэтому я растягиваю удовольствие, читая в промежутках между большой литературой маленькие (по размеру, а не значению) произведения. Сегодня мы поговорим о «Пригоршне праха» Ивлина Во. 

Роман знакомит нас с супружеской парой Тони и Брендой Ласт. Они живут в огромном, но некомфортном готическом замке, доставшемся Тони в наследство и рьяно им оберегаемом. Все средства от поместья вкладываются в выплату налога на наследство, поэтому несмотря на огромные доходы пара живёт скромно, откладывая последние деньги на будущий ремонт и отказываясь от светских выездов и поездок в Лондон. Тони в таком раскладе всё устраивает – он счастлив в браке, ему никогда не нравились вечеринки, гости и выезды, а свой вышедший из моды особняк он обожает даже больше, чем свою жену. Бренда тоже выглядит довольной жизнью – на первый взгляд супруги гармонируют между собой – но уже в начале книги автор (устами других, второстепенных персонажей) намекает нам на то, что Бренда была грозой тусовок, что брак со скучным Тони стал окончанием её светской карьеры, и что её руки добивались более достойные кавалеры. Размеренная жизнь семейства Ласт заканчивается, когда в гости к ним набивается спьяну приглашённый отброс светского общества Бивер, падкий на дармовую еду и льстивые слова. И, поверьте, когда я говорю отброс, я ничуть не преувеличиваю: Бивер славился тем, что не имел ни способностей, ни талантов, ни амбиций, ни карьеры, он жил за счёт матери-дизайнера, и всегда, если и был приглашён на обед или ужин, то лишь в самую последнюю очередь. Можно смело предположить, что и высотой духовных качеств бесталанный юноша не отличался. Вы уже, наверное, догадались, что произошло дальше – Бренда влюбилась в Бивера и пустилась во все тяжкие. 

Кристин Скотт Томас в роли Бренды Ласт из фильма "Пригоршня праха" (1998)

Наверное, мне нужно попытаться хотя бы немного оправдать поведение Бренды. Тони, каким бы достойным он ни был человеком, оказался недальновидным – эгоистично желая во что бы то ни стало сохранить родовое поместье, он не догадался спросить себя, разделяет ли Бренда его страсть, готова ли она пожертвовать своими интересами (какими бы мелочными они ни были) и экономить на всём, лишь бы сохранить за собой неудобный холодный замок, к которому она не чувствует никакой фамильной привязанности. Изголодавшись по общению, по щекотавшему некогда тщеславие светскому обществу, Бренда заводит интрижку с первым встречным и бросает семью (включая маленького сына) не столько ради любви, сколько ради самой интрижки, ради того, чтобы весь свет снова о ней заговорил. И как только она попала в свою стихию, как только она полностью осознала, как сильно ей не хватало вот этой, низкой, приправленной модой и сплетнями жизни, Бренда не захотела возвращаться назад. 

Конечно, я не могу не осуждать Бренду: только опустившийся, недостойный человек мог выбрать предметом своего воздыхания такого душевно убогого, как Бивер. При всём при этом Бренда отдавала себе отчёт в том, что Бивер в неё не влюблён, что он бесхребетная и ни на что не способная амёба, достойная быть в отношениях лишь с собственной матерью. 

«Из чувства самосохранения она запретила Биверу посылать ей подарок или письмо, потому что наперёд знала: что бы он ни написал, оскорбит её своим убожеством, но, несмотря на это, она нервничала, поджидая почту, и надеялась, что он всё же её ослушается.» (Бивер таки прислал ей письмо, которое начал писать до обеда и не закончил, а потом забыл об этом и так и отправил его обрывающимся на полуслове…) 

Более того, читатель (если он такой же чувствительный, как я), ближе к концу книги начинает Бренду презирать – за то, как она отреагировала на новости о сыне, за то, как пыталась подложить под мужа другую женщину, и за то, как бесчестно она решила поступить при разводе с Тони. Эти ситуации показывают нам, что Бренда никогда не любила ни Тони, ни их сына, не чувствовала к ним даже собственнической ревности, и, скорее всего, вышла замуж лишь потому, что была девицей на выданье и было уже пора. 

Бренда и Бивер, из одноимённого фильма (1988)

Если вы надеетесь на осуществление высшей справедливости, на работу кармы, на то, что к концу книги каждый получит по заслугам – не надейтесь. Ивлин Во напоминает нам, что нет такой инстанции как небесная канцелярия, что никто не ведёт бухгалтерию душ, и что порой «по заслугам» получает не подлец, а праведник. Не берусь утверждать с уверенностью, но мне кажется, что именно поэтому роман называется «Пригоршня праха» - вся жизнь Тони, с его мечтами и иллюзиями, с его несчастьем, с его борьбой могла бы уместиться в одной ладони, оказалась лишь несущественным этапом в жизни тех, кто с лёгкостью смахнул пыль чужого существования со своей души.

Ив Энцлер - "Монологи вагины" (1996)

Сегодня я наконец-то прекращу это безобразие и расскажу вам о второй пьесе, настолько отличной от «Пигмалиона», насколько это вообще возможно. Встречайте Ив Энцлер и её «Монологи вагины» (кстати говоря, по всей видимости, в русском языке нету слова «вагина» - английскую «vagina» мы называем влагалищем). Когда-то давно я увидела афишу этой пьесы на улице родного города, и мне стало интересно, кто из нас двоих сошёл с ума – я или театр. Оказалось, что это произведение достаточно известно и, более того, номинировано на всякие приличные театральные награды. Почему? Давайте разбираться. 

«Монологи вагины» - это, по сути, 30-страничный сборник отдельных рассказов, ключевую роль в каждом из которых играют женщина и её влагалище. Мы знакомимся с девушками, которые никогда туда не заглядывали, с женщинами, чувствовавшими себя неуверенно во время секса, оттого что всегда считали себя там уродливыми, с дамами, навсегда отказавшимися от удовольствий любви из-за неудачного первого опыта и физиологических особенностей. Есть там и более трагичные монологи – о жертвах изнасилований в Боснии. Есть монологи со счастливым концом (в одном из которых мужчина не может налюбоваться влагалищем). А есть и монологи совсем уж неоднозначные. Лейтмотив пьесы – единение (и единство) женщины с её физическим женским началом. 

Сначала о хорошем. Во-первых, необходимо помнить, что пьеса вышла аж в далёком 1996 году, и что с тех пор наше общество очень изменилось и даже чуточку эволюционировало. Я не думаю, что сегодня для продвинутых читателей, для тех, кто смотрит зарубежные сериалы и фильмы, для большинства девушек моего поколения и младше слово «влагалище» является каким-то стыдным медицинским термином, своеобразным общественным табу. С другой стороны, я уверена, это справедливо не для всех – например, я бы не стала разговаривать о своём влагалище с собственной матерью или, упаси господи, с бабушкой. Мне кажется (хотя есть вероятность, что я бездумно обобщаю), что особенно в странах с советским прошлым разговоры о половой безопасности и половом воспитании – действительно своего рода табу. Об этом просто не принято говорить, это неприлично - 65-летняя женщина в очереди на почту без задней мысли расскажет вам о проблемах с сердцем или почками, но вы никогда не услышите от неё слова «влагалище», и если она когда и упоминала в устной речи свои половые органы (может быть в разговоре с врачом), то скорее всего называла их «ну, там». Так вот, на мой взгляд, именно этот призыв – перестать стесняться того, что является настолько же естественным, насколько естественна печень или любой другой внутренний орган – является очень важным. Если, читая «Монологи вагины», вы испытываете смущение и дискомфорт, вызванный предметом разговора – этот призыв актуален и для вас. Если ваши родители (как мои) никогда не рассказывали вам о строении вашего тела, о том, что с вами происходит во время полового созревания, если вам жутко неудобно даже представить себе подобный разговор с мамой – значит в этой пьесе есть что-то и для вас. 

Теперь о плохом. Несмотря на положительный урок, извлечённый из пьесы в предыдущем абзаце, произведение в целом похоже на экзальтированные крики о том, что «женщина = влагалище». И здесь я согласна с критикой многих феминисток: я считаю, что подобное определение является ограниченным, унижает женщину, приравнивая её к одной лишь физической составляющей целого многогранного организма. 

"Generations of feminists have argued that we are more than our bodies, more than a vagina or 'the sex'. Yet, TVM [The Vagina Monologues] re-inscribes women's politics in our bodies, indeed in our vaginas alone". (see Wikipedia page) 

Более того, пьеса содержит в себе один скандальный монолог, в котором 16-летняя девушка была соблазнена более взрослой 24-летней женщиной. В первых редакциях пьесы этот монолог заканчивался словами "If it was rape, it was a good rape", и в целом был подан как положительный, чуть ли не целительный опыт. То есть пьеса, которую ставили во многих университетах, прибыли от которой пошли на создание благотворительной организации по борьбе с насилием «V-Day», в своём первоначальном варианте прославляла то самое насилие (пусть и слегка завуалированное)! И для чего – для того, чтобы показать, что к влагалищу надо относиться с уважением и почтением? Самое возмутительное, что журналиста, критически отозвавшегося об этом скандальном противоречии, уволили из газеты, в которой вышла его статья. 

Мои претензии к пьесе на этом не заканчиваются. Но для общей картины этого достаточно. Я бы не стала советовать вам читать «Монологи вагины»; если предыдущие аргументы всё-таки распалили ваше любопытство, вобью последний гвоздь в крышку гроба этой пьесы – она совсем крохотная, прямо малюсенькая, и я была очень разочарована тем, что большую часть книги занимали благодарные письма женщин, а не сам текст. Перечитайте лучше Шоу.

Бернард Шоу - "Пигмалион" (1912)

Поговорим сегодня о пьесах. Я всегда считала себя убеждённым приверженцем одной единственной литературной формы – «большой» прозы (не знаю, существует ли на самом деле такой термин, но нужно как-то отгородиться от малой прозы). Мне всегда казалось, что именно длинные прозаические произведения предназначены для чтения, в то время как место стихотворений, рассказов и пьес – на сценах театров и в песнях. Любая трагедия Шекспира окажется несравнимо более впечатляющей в исполнении театральной труппы; любой рассказ Александра Цыпкина покажется смешнее, если будет прочитан со сцены самим автором; любое стихотворение Ахматовой лучше услышать, чем прочесть. Сегодня я всё-таки решилась нарушить свой многолетний мораторий на разнообразие литературных форм и прочла две диаметрально противоположные пьесы (это вышло совершенно случайно - вряд ли кому удастся добиться такого контраста нарочно). Что из этого вышло, смотрите сами. 

Первая пьеса является, наверное, одной из самых популярных театральных постановок в мире – это «Пигмалион» Бернарда Шоу. Согласно греческому мифу, скульптор Пигмалион влюбился в созданную им девушку из слоновой кости и бился от неразделённого чувства до тех пор, пока милостивая Афродита не оживила статую. В «Пигмалионе» мистера Шоу всё происходит примерно также: профессор фонетики Генри Хиггинс, увлекающийся собиранием акцентов и наречий, обнаруживает молодую торговку цветами с необычайно омерзительным акцентом и решает добавить столь чудесный экспонат в свою коллекцию. Поспорив с товарищем, он забирает местную Галатею (Элизу Дулиттл) к себе на поруки с тем, чтобы за три месяца сделать из неё настоящую барышню с правильной речью и манерами. Элиза оказалась способной ученицей и с лёгкостью сошла за герцогиню на светском приёме, так что пари было выиграно, а девушка выполнила своё предназначение. И теперь несчастная мисс Дулиттл зависла между двумя сословиями как богиня Гера между небом и землёй: трёхмесячная муштра сделала из неё самую настоящую даму, неспособную вернуться к прошлой жизни уличной торговки, как и неспособную сделаться праздной леди ввиду отсутствия денег. 

Древнегреческий Пигмалион

Пьеса «Пигмалион» мне безумно понравилась. Я совершенно не ожидала, что такое короткое произведение может оказаться настолько интересным и забавным, что для того, чтобы раскрыть характеры героев, вовсе не нужно расписывать их на пятистах страницах. Сюжет, если вдуматься, достаточно неприхотлив и, на сегодняшний день, уже заезжен (вспомните только обилие романтических комедий, в которых главный красавец школы помогает серой мыши преобразиться и между делом в неё влюбляется); в какой-то момент я думала что-то вроде «вот сейчас начнётся скучная часть, сейчас мы будем долго и нудно читать, как именно Хиггинс перевоспитывает свою Галатею» - но этого не произошло. Шоу концентрируется на том, что на самом деле важно – не на процессе, а на его последствиях. Удастся ли Элизе выйти из этого тупика, не растеряв при этом своё новообретённое достоинство? Поступит ли Хиггинс как джентльмен и устроит будущее своей подопечной? Способен ли он, закостенелый в своём эгоизме, глухой к чувствам других людей, понять всю подлость своего вмешательства в жизнь Элизы? И есть ли параллель между влюблённостью античного Пигмалиона в своё творение и чувствами нашего Хиггинса? 

Элиза Дулиттл до и после, в исполнении Одри Хэпберн (из фильма "Моя прекрасная леди", 1964)

Дописывая эти строки, я понимаю, что о второй пьесе из моего списка мне придётся вам рассказать уже в следующем посте – слишком уж я увлеклась неподражаемой Элизой Дулиттл.

Сергей Довлатов - "Компромисс" (1981)

Сегодня, наконец, мы поговорим о книге, которая мне по-настоящему понравилась (вплоть до скупки других произведений этого автора), и которую я со светлой душой могу рекомендовать к прочтению. Встречайте «Компромисс» Сергея Довлатова. 

Мне кажется, что о Довлатове слышал всякий мало-мальски образованный человек из нашей многонациональной многострадальной родины, и лишь я, чмо неотёсанное, узнала о нём всего года два назад (ну а что, в школе мне же его не преподавали, и по окончании никто не выдал списка литературы на всю оставшуюся жизнь, так что всё сама всё сама). Если кто читал мои предыдущие посты, тот знает, что я в принципе не интересуюсь биографиями писателей, дабы не проецировать личность на искусство, поэтому о Довлатове я заранее знала только то, что он иммигрант, и то, что он алкоголик. А вот то, что он в добавок к этому ещё и талантище, - об этом мне и читать не пришлось, это стало ясно с первой страницы «Компромисса». 

«Трудна дорога от правды к истине.»

«Компромисс» - сборник маленьких рассказов, так называемых компромиссов (с людьми, с правилами, с совестью?), каждый из которых – отдельный эпизод из жизни самого автора во времена его работы в газете «Советская Эстония». Сюжета тут как такового нет – есть размытый общий пейзаж (Таллин, редакция, много водки), на котором вырисовывается печальный, хмельной и саркастичный Довлатов, окружённый похожими пьяными талантами и женщинами. Мы немного узнаём подноготную журналистской работы (если всё писалось так, как писал Довлатов, то тогдашние газеты – одно сплошное враньё), слегка касаемся (даже не тыкаем, а так, мимоходом) извечных тем цензуры, антисемитизма и пропаганды в СССР, и совсем немножечко, самую малость заглядываем в утробу человеческой души. Книга абсолютно небольшая (мне хватило трёхчасового перелёта) и до ужаса смешная – я своим хрюканьем распугала половину салона самолёта. А ещё, она как раз такая, которую не нужно долго расшифровывать, не нужно искать смыслы, спрятанные за дико разросшимися метафорами и недоговорками воспалённого авторского мозга (привет, Пелевин!). Автор лаконичен, как Спартанец – и в этом кроется такая прелесть, что его хочется читать и читать. И, кстати говоря, его запросто растаскать на цитаты, так что ребята с пустующими статусами – вам сюда!

«Бескорыстное враньё – это не ложь, это поэзия.»

P.S. Я тут подумала, что я со своими призывами уже слегка опоздала – его и так уже порядочно поистаскали. По-моему, фраза «Выпил – и целый день свободен…» уже давно превратилась в народный афоризм, а историю про валютчика Акулу я раз пять читала в интернете (заметьте, без всякого там «из «Компромисса» С.Довлатова»).

Генрих Бёлль - "Женщины у берега Рейна" (1985)

Пытаясь наверстать упущенное, я в два дня проглотила одну их последних книг Нобелевского лауреата Генриха Бёлля «Женщины у берега Рейна». Я купила эту книгу на барахолке лишь потому, что её забавная обложка и удивительное библиотечное издание привлекли моё внимание, так что многого я от неё не ожидала. Тем не менее, «Женщины у берега Рейна» - престранно-затягивающее чтиво и одна из немногих моих удачных спонтанных книжных находок. 

Этот небольшой роман состоит лишь из диалогов и монологов. По структуре своей он напоминает скорее пьесу, хотя и не обладает отрывочностью и однострочностью реплик. Бёлль даёт своим героям выговориться сполна: мы как будто попадаем в упрощённую, чуть ли не аморфную модель мира, в которой люди не перебивают друг друга, не ленятся полноценно выражать свои мысли и умеют выслушивать монологи длиной в три страницы. Такое ощущение, что автор просто включил какой-то мысленный диктофон и записал один из тех внутренних диалогов, которые мы ведём у себя в голове («а я бы ему сказала», «а он бы мне ответил»). Само повествование – о чём бы там ни шла речь – такое медлительное, протяжное, прохладное, как вода в озере, которая никуда особо не течёт, но и не навевает скуку. Бёлль знакомит нас с группой мужчин, так или иначе связанных с политикой, и их жён, чья размеренная жизнь взбалтывается с появлением в ней старого нациста времён войны. Мне кажется, даже если бы я захотела пересказать вам сюжет, у меня бы ничего не получилось: эта книга Бёлля – не история, а рассуждения. О благе индивидуальном и благе общенациональном. О том, как жизнь сталкивает хороших и плохих людей, делающих общее дело но с разными целями. О том, как смерть близкого человека продолжает влиять на твою жизнь годы и десятилетия спустя. О том, что если уж приносить что-то в жертву, то самое дорогое, если уж выкидывать нервические коленца, то на полную мощность, бомбя и круша всё на своём пути. О любви, конечно же. 

“I’ve asked this man, the one who’s in love with me, to get me some information on the one I’m in love with. Is that a cruel thing to do? I’ve never been cruel, and I rather think he’s glad to meet me and be alone with me.” 

«Женщины у берега Рейна» - странная книга. В ней все герои переплетены между собой профессиональными и любовными узами, течением времени и самой реки Рейна. Здесь Рейн – олицетворение жизни и смерти; в нём, возле него, с мыслями о нём умирают женщины. Я совершенно не знаю, что всё это значит, о чём всё-таки эта книга, почему женщины, почему река, но я просто не могла от неё оторваться – как от последнего прохладного глотка воды в жаркий июльский день.

Роберт Хайлбронер - "Философы от мира сего" (1953)

Оказывается, быть профессиональным блогером – тоже труд. Писать по две статьи в день, или выкладывать по два видео в неделю независимо от состояния и вдохновения – это требует сосредоточенности, усидчивости и, конечно, креативности. Очевидно, профессиональным блогером я не являюсь, и ко мне это всё не относится – иначе как ещё я могу себе позволить делать эти месячные перерывы между постами? Не быть мне профессионалом интернетного дела, увы и ах. И не то чтобы я совсем не читала – вовсе нет; просто за всеми делами, работами и прочими жизненно важными необходимостями муза нагло игнорирует мой перегруженный информацией мозг. 
За последнее время я прочла всего лишь три книги, и сегодня я расскажу вам об одной из них. Эта книга, как и некоторые предыдущие, будет потенциально интересна лишь узкой категории лиц, а именно студентам экономических факультетов, поскольку «Философы от мира сего» - книга об экономической истории. Это, наверное, знаменитейшая книга об экономических личностях прошлого, от Адама Смита до Джона Кейнса (хотя, на мой взгляд, даже не-экономистам пристало знать хотя бы этих двоих). Впервые опубликованная в 1953 году, она уже пережила больше полувека и 7 переизданий. И, хоть я и глубоко предвзятый человек относительно истории в целом (никогда ничего не запоминаю) и истории экономики в частности (ну скука же смертная, нет?), эта книга оказалась достаточно харизматичной и ненавязчивой, чтобы безболезненно читать по главе в день. 

Мне не повезло. В моей жизни было несколько предметов по экономической истории, как в Украине так и за рубежом, и все они были бездарной тратой времени. Одни преподаватели были и сами искренне не заинтересованы в предмете, другим не хватало образования охватить глобально процесс развития экономической науки, а третьи вообще подсовывали студентам собственные домыслы вместо того, чтобы пересказывать идеи великих мыслителей. А вместе с тем, понимание экономической истории – важнейший аспект понимания современной экономики! Любая, даже самая лучшая пара по истории была сухой, как позавчерашний торт – да и откуда взяться этой живости повествования? В русскоязычном интернете не просто найти надёжный источник интересной информации, информации о личной жизни, вредных привычках и прочей подноготной известных экономистов – всего того, что могло бы оживить, раскрасить нудные теории и концепции, превратить их авторов из гранитных монументов в живых людей. Для того, чтобы заинтересовать студентов событиями, произошедшими 300 лет назад, нужно знать первоисточники – переписки, оригинальные произведения (ну кто из наших преподавателей мог похвастаться прочтением всех 4 томов «Капитала» Маркса?), и даже знать о быте, политике и экономике тех времён. Конечно, нельзя обвинять преподавателей в отсутствии подобных знаний – большинство уважающих себя экономистов не спешат тратить время на исторические поиски. В чём наших преподавателей можно обвинять, так это в отсутствии элементарных знаний о книгах и авторах, проделавших всю эту монументальную работу за них. «Философы от мира сего» - базовый бестселлер, о котором должен знать каждый настоящий экономист. Одна эта книга (знай я о ней года четыре назад) заменила бы мне много часов бесполезного сидения на бесполезных парах (хотя, надо признаться, сейчас я напоминаю себе Мэтта Дэймона из «Умница Уилл Хантинг», который кичился своим библиотечным самообразованием). 

Хайлбронер пишет с юмором, с чувством, не упуская пикантных подробностей и деталей. Он рассказывает нам не только об идеях и теориях, но и том, что Адам Смит определённо не был красавцем, что Карл Маркс изменял своей несчастной супруге налево и направо, и что Кейнс принадлежал к маленькому закрытому обществу, определявшему художественные вкусы всей Англии. 

About Adam Smith: “He was certainly not a handsome man. […] All his life Smith was troubled with a nervous affliction; his head shook, and he had an odd and stumbling manner of speech.” 

Не-красавец Адам Смит

Автору удаётся сконцентрировать, проанализировать и рассортировать причины и следствия, проследить за ходом экономических событий с должной агрегацией, не упуская при этом важных, определяющих деталей. 

“Don’t try to do good, says Smith. Let good emerge as the by-product of selfishness.” 

“No wonder that after he read Malthus, Carlyle called economics “the dismal science”, and that poor Godwin complained that Malthus had converted friends of progress into reactionaries by the hundreds.” 

“Anyone who was not sufficiently depressed by Malthus had only to turn to David Ricardo.” 

Мой совет начинающим экономистам, да и вообще студентам – не ограничивайтесь лекциями, читайте профессиональную литературу (пусть нон-фикшен, пусть написанную для широкой аудитории). Только самообразование, только чтение поможет вам стать лучшими, чем бы вы не занимались.

Терри Пратчетт - "Творцы заклинаний" (1987)

Сегодня быстренько обсудим третью книгу знаменитейшего цикла Терри Пратчетта «Творцы заклинаний». Для меня это всего лишь вторая книга Пратчетта (обзор на первую тут), и первая, прочитанная в оригинале. Опять-таки, это первая книга «подцикла» о ведьмах, так что если вы не знаете, с чего начать читать Терри, можете начать с неё (подробную схему его книг я приложу ниже). 

Перевод названия очевидно дурацкий – в оригинале книга называется «Equal rites» (игра слов: “rites” – обряды, звучит как ”rights” – права, то есть «Равные обряды» и «Равные права»), что несомненно наталкивает на мысли о гендерном равноправии. И действительно, вся суть повествования сводится как раз к тому, может ли женщина быть волшебницей или только ведьмой: 

«Well? Who says women can’t be wizards?» 

В этот раз книгу я читала на английском, и, если честно, немного об этом пожалела. Когда-то в комментарии на мой первый пост о Пратчетте какой-то заносчивый молодой человек утверждал, что читать переводного Пратчетта бессмысленно и глупо: «только в оригинале!». Возможно, комментатор был отчасти прав – перевод действительно может съесть какие-то шутки или непереводимую игру слов. С другой стороны, и в этом я убедилась на собственном опыте, много шуток пропадает из-за незнания языка на уровне его носителя. Всё-таки художественный язык с его синонимами и эпитетами сильно отличается от того, что мы слышим в более повседневной жизни. Поверьте человеку, последние 3 года употребляющему исключительно английский язык, - если вы в состоянии спокойно смотреть любой сериал на Netflix в оригинале, это ещё не значит, что вы поймёте каждый забавный комментарий, каждую смешную ремарку автора, весь юмор которого скорее не в диалогах, а в этих маленьких последиалоговых деталях. Так что, думаю, следующую книгу Терри Пратчетта (случись таковая на моём жизненном пути) я прочту в русском переводе. 

“And the words people said were just shadows of real things. But some things were too big to be really trapped in words, and even the words were too powerful to be completely tamed by writing.” 

Не буду раскрывать вам подробности сюжета или персонажей – прочтите сами. Пратчетт – всегда лёгкое и смешное чтиво, которое не стоит воспринимать слишком серьёзно. Как любое хорошее фэнтези (пусть даже и написанное в насмешку над остальным фэнтези) книга захватывает и прочитывается чуть ли не за один вечер. Почитайте, если вам, как и мне, не хватает немного душевного прагматизма и бесчувственной сухости – нам, чрезмерно чувствительным холерикам, есть чему поучиться у матушки Ветровоск.